Джоуи Бартон. «Без чепухи. Автобиография» Глава 11: Наизнанку

1. Визит

2. Семья

3. Веселые мальчишки и Бисто-парень

4. Тиканье

5. Достижение успеха

6. Carpe diem

7. Нет дыма без огня

8. Ужас и надежда

9. Книжный клуб

10. Преступление и наказание

11. Наизнанку

12. Герой

13. …

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ: НАИЗНАНКУ

Дес О’Коннор и Кэрол Вордерман невольно помогли мне пережить неизбежный экзистенциальный кризис. Я смотрел, как они вместе ведут телеигру «Отсчет» после беспокойной первой ночи и бесконечного первого утра в тюрьме Уолтон, когда мой сокамерник вернулся со своих обязанностей и, не сказав ни слова, переключил канал.

Задача была примитивной, настолько далёкой от умственной гимнастики с числами, гласными и согласными. В столь суровой, замкнутой обстановке тебя быстро относят к категории жертв, выживших или исполнителей. Понимая, что меня нельзя запугать, я встал с кровати и, столь же бесшумно, снова принял боевую готовность. Я почувствовал, как мой кулак незаметно напрягся, и повернулся лицом к врагу.

— Что, чёрт возьми, ты делаешь? — сказал он.

Его взгляд был прикован к моему, пока он мысленно обдумывал варианты. Это было похоже на то, как кошка рассчитывает шансы на победу в драке за территорию. Наконец, спустя несколько секунд, которые тянулись медленно, как столетия, он опустил взгляд, пожал плечами и пробормотал раздраженное ругательство. На следующий день его уже не было, а на его месте появился испуганный подросток, обвиняемый в вождении в нетрезвом виде.

В новогоднюю ночь, под глухой стук далеких фейерверков и шум заключенных, которым, очевидно, удалось перегнать контрабандный спирт из фруктов и картофельной кожуры, царила странная атмосфера. Люди все еще подключены к внешнему миру, и действия внутри могут иметь внешние последствия, поэтому я оставался настороженным и погруженным в себя. Мое бессилие вселило в меня страх Божий.

Меня освободили под залог через шесть дней, потому что Питер Кей убедил судью в необходимости интенсивной психологической помощи. Условия были обременительными, мягкой формой домашнего ареста. Мне пришлось согласиться жить с Питом и его женой, что, как он признал, создавало напряжение в их отношениях. Он был назначен моим постоянным сопровождающим, и мне разрешалось выходить из дома только с семи утра до семи вечера. Мне было запрещено употреблять алкоголь и посещать заведения, имеющие лицензию на продажу алкоголя.

На всякий случай, если я питал иллюзии относительно всеобщей веры в мою способность оставаться на правильном пути, нам пришлось пробираться сквозь толпу фотографов у тюремных ворот. Поскольку нам было приказано быть у Пита в Саутгемптоне в течение шести часов, у меня было время только на пятиминутную встречу с отцом и на то, чтобы осмотреть свою спальню в поисках экипировки и одежды.

Поездка на машине на юг была торжественной. Она дала время и пространство для честности, смирения и давно назревшей благодарности. Я извинился за свою деградацию и без стыда и преувеличения сказал Питу, что обязан ему жизнью. Это определило характер наших бесед на последующие пять месяцев. Они были глубокими и сопровождались постепенными юридическими уступками относительно того, как я могу жить своей жизнью.

Джорджия имела полное право больше никогда со мной не разговаривать, однако она навестила меня в Саутгемптоне. Наши отношения укрепились, хотя их так легко было разрушить. Ее понимание стало еще одним источником спасения, контрастом с неизменной подозрительностью полиции, которая без предупреждения появлялась в клинике Sporting Chance, чтобы проверить мое состояние.

Судье потребовалось еще две недели, чтобы убедиться, что мне необходима физическая и психологическая разрядка в виде возвращения к футболу. Владелец «Ньюкасла» Майк Эшли предложил мне свой вертолет, поскольку из-за комендантского часа нам с Питом приходилось летать на тренировки и обратно. Это казалось щедрым жестом, пока я не получил ошеломляющий счет, подтверждающий, что все идет как обычно.

Эшли руководил увольнением Сэма Эллардайса вскоре после моего освобождения под залог. Его выбор преемника, Кевина Кигана, был зловещим, учитывая сложность наших отношений в «Манчестер Сити». Он был Мессией. Я был очень непослушным мальчиком. Он быстро отвел меня в сторонку и пообещал начать все с чистого листа, при условии, что я брошу пить.

Я был полон решимости избавиться от зависимости, шаг за шагом, день за днем.

Следующее допущение позволило мне остаться в «Ньюкасле». Ответственность Пита снизилась, теперь он проводил со мной один день в неделю при условии, что я оставался в компании назначенного клубом охранника. Я прозвал своего нового компаньона, Большого Дэйва, Балу, в честь медведя из «Книги джунглей». Он был остроумен и не терпел глупостей, но я по-прежнему не мог посещать футбольные стадионы из-за запрета на посещение заведений с лицензией на продажу алкоголя.

Свобода в той форме, которую я больше всего ценил — возможность играть — пришла вскоре после этого. Киган сдержал своё слово, и он посадил меня на скамейку запасных на матч против «Арсенала» во вторник вечером, 29 января. Мне пришлось сидеть в автобусе, пока командное собрание проходило в отеле, куда вход был запрещён, потому что там был бар. Мне разрешалось заходить только в раздевалку или на поле.

Мы потерпели сокрушительное поражение со счетом 0:3, но Киган разрядил обстановку, выпустив меня вместо Давида Розенталя на 57-й минуте. Я получил то, чего ожидал, и, вероятно, заслужил — оглушительный свист и оскорбления. Те, кто ожидал от меня осторожности, меня не очень хорошо знали; мой фирменный подкат спровоцировал ответную атаку Самира Насри без мяча, за которую, по словам Кевина в его агрессивном послематчевом интервью, он получил красную карточку.

Даже мой самый суровый критик был вынужден признать мою силу духа. Я хорошо играл в оставшихся 12 играх после этого, несмотря на неопределенность, связанную с ожиданием суда. Ребята планировали отпуск в Канкуне и Калифорнии, на Мальдивах и в Марбелье. Моим туроператором должен был стать инспектор тюрем Ее Величества. Мой следующий матч должен был состояться на искусственном поле в тюрьме Уолтон, где я играл за команду бывших наркоманов.

Поскольку мой адвокат предупредил меня о возможности отсидеть 12 месяцев, я с облегчением воспринял приговор в виде шести месяцев лишения свободы после признания вины в участии в драке и нападении. Судья, Генри Глоб, осудил «жестокий и трусливый поступок», но принял во внимание две данные мною характеристики. Питер Кей подчеркнул мое согласие с необходимостью «полного воздержания», а Кевин Киган заверил суд, что увидел во мне «огромные изменения».

За хорошее поведение меня бы выпустили через три месяца, но ощущение неопределенности стало поразительным, как только я вернулся в Уолтон. Четырехчасовая процедура оформления была несравненно более строгой. Мне выдали небольшой пластиковый пакет с туалетными принадлежностями и одели в стиле «тюремного шика» — бесформенные серые брюки, тонкую синюю футболку и темный свитер.

Я снова был начеку, обнюхивал воздух, как кролик, решал, стоит ли бежать в безопасное убежище в норе. Тюремный надзиратель, действуя от имени начальника тюрьмы, предложил мне место в охраняемом крыле. Он признал, что у них есть личная заинтересованность в минимизации возможности неблагоприятной огласки в случае моего нападения, серьезных травм или чего-то худшего.

Губернатор содрогнулся при мысли о возможном иске о компенсации, связанном с футбольным клубом, но я воспротивился его первоначальному решению, посчитав, что связь с педофилами и извращенцами, сплотившимися для собственной защиты, может иметь катастрофические последствия. Я согласился на альтернативное место в крыле без наркотиков, поскольку это предоставляло лучший доступ в спортзал в обмен на регулярное тестирование на наркотики.

Никаких гарантий не было. Я по-прежнему оставался легкой добычей для того, кто стремился прославиться. Я понятия не имел, как чернокожие заключенные отреагируют на мою причастность к такому громкому убийству на расовой почве, как убийство Энтони Уокера. Арсенал отчаянного преступника включал в себя все: от лезвий бритвы до зараженных шприцев. В мою пользу играло то, что знакомство с преступником давало некоторую уверенность.

Уолтон также служил филиалом организации «Друзья Воссоединения» в Сент-Джонсе. За первые пару дней я встретил по меньшей мере дюжину бывших одноклассников, и друзья отца специально представлялись мне, но были и такие, с кем я ни за что не хотел иметь ничего общего. Одним из них был Кевин Корк, мой двоюродный брат, отбывавший пожизненное заключение за убийство Томми Харрисона, которого смертельно ранили ножом в сердце на улице после вечеринки по случаю 18-летия в Хьютоне. Томми был двоюродным братом Мэша, Мэтью МакЭлхинни, одного из моих лучших друзей. Сообщник Корка, Карл Тейлор, брат Пола, убийцы Энтони Уокера, сидел за непредумышленное убийство. Когда они пытались мне угодить, я послал их куда подальше.

Друг моего друга, Майкл Кинни, руководил спортзалом. Он позаботился о том, чтобы я попал в сборную заключенных, которая играла с надзирателями пару раз в неделю, а также организовал отбор в команду, собранную из выздоравливающих наркоманов из моего крыла. Это обеспечивало мне отгулы с работы в металлообрабатывающей мастерской.

Другой надзиратель, заядлый игрок в бадминтон, услышал шепоток, что я был чемпионом Ноусли среди юниоров до 14 лет. Ему нужен был подходящий партнер для тренировок, и эта давно забытая спортивная слава принесла мне бесценную привилегию быть освобожденным из моей камеры, моей хаты, если использовать тюремный сленг, когда все остальные уже сидели запертые.

Мой первый сокамерник, наркоман по кличке Чоппер, был заядлым курильщиком. Мой второй сокамерник, парень по имени Билли, добился моего перевода в хату для некурящих, пригрозив отправить своего товарища в тюремную больницу, если тот не подаст заявление на перевод в другое место. Его гиперактивность лучше всего объяснялась его профессиональной специализацией — кражами у наркоторговцев.

Неудивительно, что его избили, обожгли, ткнули ножом и застрелили. Он был добрым и веселым парнем, чем-то средним между Фейгином и Артуром Дейли, но его психотическая натура вскоре проявилась, когда мне пришлось оттащить его от невиновного заключенного, которого он подозревал в причастности к делу о вождении в нетрезвом виде, которое привело к смерти шестилетней девочки Деми Ли Ройл. Это был крайне трагический случай, вызвавший волну возмущения в Мерсисайде. Водитель фургона, который едва не сбил мать Деми Ли, Ханну, и коляску с ее девятимесячной сестрой Изабеллой, скрылся с места происшествия. Он был приговорен к девяти годам за причинение смерти в результате опасного вождения.

С нескрываемой яростью Билли читал отчеты о суде. Его преследовала ненависть к пьяным водителям с тех пор, как его пятилетняя сестра была тяжело парализована в результате ДТП, совершенного одним из таких водителей возле дома, и он был убежден, что водитель отсидит свой срок в Уолтоне. Началась охота.

Билли считал своим долгом допрашивать каждого нового заключенного в нашем крыле, пока до него не дошла информация, что рассказ одного из прибывших не внушает доверия. Он бросился по лестничной площадке, не обращая внимания на возможность ошибочной идентификации, и принялся отчитывать испуганного подростка, прежде чем мне удалось вмешаться. Сначала он боялся говорить, но вскоре стало ясно, что его арестовали за какое-то не связанное с этим мелкое преступление.

Билли попытался загладить свою вину, подарив ему плитку шоколада. Это соответствовало его неординарному предпринимательскому духу, поскольку он научил меня реинвестировать мою еженедельную зарплату в £7,50 в воскресные церковные службы, когда заключались всевозможные незаконные сделки. Шоколад и сигареты покупались законным путем для использования в качестве валюты в теневой экономике, где люди обменивали их на наркотики, алкоголь и DVD-диски. Цена за контрабандный iPhone составляла £1,5 тыс., которые платили его сообщники на свободе. Один изобретательный заключенный заметил нишу на рынке зарядных устройств для телефонов, которые он извлекал из украденных электрических вилок.

Мне не нужен был телефон, потому что я сознательно решил изолироваться и не хотел рисковать продлением срока заключения, если меня поймают с телефоном. Я оформил подписку на The Times и находил альтернативное развлечение в небылицах Билли и его футбольных теориях. Он делился своей самой большой роскошью — консервированными сосисками, которые он варил, предварительно заткнув раковину в камере туалетной бумагой. Учитывая сытность тюремной еды и правдоподобные истории о крысах на кухне, они были восхитительны.

Он настоятельно рекомендовал мне найти своё место в системе, что я и сделал, просматривая страницу с информацией о скачках. Изучая данные, я внезапно осознал, что в тюрьме нет букмекера. Я одолжил у Билли запасы шоколада, чтобы создать резервный фонд, застраховал нас, взяв первоначальные коэффициенты, и записывал все ставки в блокнот. Вскоре мы превратились в нелегальную версию Cadbury World.

Я диверсифицировал свою деятельность, используя свои инсайдерские знания, чтобы создать ряд рынков для чемпионата Европы по футболу тем летом в Австрии и Швейцарии. Не имело значения, что Англия не прошла квалификацию. Я предлагал ставки на лучшего бомбардира, количество карточек, время забитых голов и итоговый результат. Когда запасы кондитерских изделий заканчивались, мы принимали в качестве ставок туалетные принадлежности, постельное белье и привилегии на питание.

Надзиратели неизбежно раскрыли нашу аферу, но были уверены в её успехе, поскольку доверяли нам и рассчитывали, что мы предотвратим более глубокие долги заключённых. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало быть более внимательным к вероятности возникновения зависти. Меня лишили права посещать спортзал на восемь дней после того, как кто-то опубликовал в социальных сетях мою фотографию с тренировки. Об этом быстро написали в газетах.

У меня были подозрения, поскольку я видел там человека с мобильным телефоном, но я не собирался его выдавать. Публикация в СМИ, вместе с моим отказом сотрудничать с внутренним расследованием, обернулась против меня. Было ясно, что меня поставят на место. В результате мою хату дважды за неделю «шмонали» во время обыска на предмет незаконного использования. Я понимал, что к чему: избегать конфронтации, замести следы и двигаться дальше.

Мне не хватало проблесков нормальной жизни, таких как воскресные обеды бабушки и запах свежескошенной травы на тренировочном поле, но было легко понять, почему так много заключенных становятся частью тюремной системы. Ритуалы тюремной жизни глубоко укоренились: от выхода в 7:30 утра до регулярных приемов пищи и вечерних встреч в 18:45 перед отбоем в 20:00.

В каждом крыле тюрьмы Уолтон действовали свои неписаные правила, свои уникальные особенности, опасности и давление. Споры обычно разрешались в душевых. И все же это была тюрьма категории B, «тюрьма для заключенных XXI века», как гласила синяя табличка у входа. Я предполагал, что вернусь туда после того, как меня доставят в Королевский суд в Манчестере, где мне вынесли условный приговор на четыре месяца по делу Дабо.

Если бы только. Меня отвезли в Стрэнджуэйс, тюрьму с высоким уровнем безопасности и минимальным комфортом, потому что она находилась ближе всего к суду. Само название манчестерской тюрьмы категории А и ее связь с такими печально известными заключенными, как Иэн Брэди, убийца с болот, и Гарольд Шипман, врач общей практики, осужденный за убийство 15 своих пациентов, были достаточны, чтобы меня пробрало до костей. Открытая в 1868 году и разрушенная во время бунтов 1990 года, она печально известна высоким уровнем самоубийств и более чем 200 пожизненно заключенными при общей численности заключенных в 1300 человек, распределенных по девяти корпусам.

Им нечего было терять. Меня поместили на самый край криминального спектра, где дополнительные 10 лет за нападение на кого-то вроде меня с помощью примитивного клинка или напалма в виде кипящего масла, полученного из украденного сливочного масла, были сущим пустяком. Встречающая меня толпа, кричащая сквозь зарешеченные окна, когда меня вели через двор в камеру, была зловещей в своем единодушии.

— Утром тебя зарежут, Бартон.

— Тебя хорошенько тыкнут.

— Ты умрешь, червяк!

Боялся ли я? Черт возьми, да. Мне уже угрожали смертью, и логика подсказывала, что тот, кто собирается тебя зарезать, мало что выиграет от предварительного предупреждения, а здесь была зона боевых действий. Все и вся представляли потенциальную угрозу. Я знал, что не могу отступать, и понимал вероятные последствия неповиновения. Я не мог оценить иронию ситуации: навыки насилия и агрессивности, которые в первую очередь привели меня в тюрьму, давали наилучшие шансы на защиту.

Мне разрешили взять с собой лишь небольшую сумку с вещами и отправили в главное крыло, так называемый муниципальный жилой комплекс. Это был настоящий звериный мир в экстремальных условиях, место, где царила чрезмерная форма естественного правосудия. Днём регулярно срабатывала сигнализация, а драки провоцировали периодические блокировки. Но сначала мне предстояло пережить самую долгую ночь в моей жизни.

Было уже поздно, когда меня завели в камеру. Парень примерно того же возраста, но крепкого телосложения, сидел на нижней койке. Верхняя койка опасна, так как доминирующий заключённый может пнуть матрас снизу. Упадешь на пол — на тебя, скорее всего, набросятся и изобьют или изнасилуют.

В первые минуты, часы и дни все борются за место под солнцем. Страх приводит к довольно странному поведению. «Всё в порядке, приятель?» — спросил я в отчаянной, очевидной попытке растопить лед. Он не ответил и продолжал смотреть телевизор, словно в трансе. Я изо всех сил пытался подавить нарастающее чувство паники. Он был чернокожим, и от этой мысли у меня в голове всё бешено завертелось.

Он явно не был самым порядочным членом общества, поскольку тюрьма Стрэнджуэйс не была создана для невинных людей. Он ждал своего шанса. Он знал обо мне благодаря «убийству Джоуи Бартона» и собирался отомстить. Когда я повторил свой первый ход полчаса спустя, он лишь хмыкнул. Он был в своем собственном мире. Мои ладони были влажными от пота, хотя в камере было холодно и тесно.

Я был уверен, что всё произойдёт, вероятно, в кромешной темноте. Может быть, он был одним из тех, кто выкрикивал угрозы изуродовать меня. Может, он выдумывал извращённую фантазию о том, как изобьёт меня до полусмерти или надругается надо мной, чтобы подчинить себе. Я тут же решил лечь на простыню, чтобы лучше контролировать ситуацию, если он вдруг решит выпинать меня из постели.

Спать было невозможно. Я прислушивался к его дыханию и следил за каждым его движением. Мой разум работал как сушильная машина, бесконечно обрабатывая различные сценарии. Я прижимал к груди банку фасоли, один из немногих разрешенных мне продуктов; если бы он решил напасть на меня, я бы изо всех сил ударил его ею по лицу. Посмотрим, что будет дальше. Ради выживания я был готов на все.

Первые лучи света, которые, как я предположил, пробились сквозь облака около 5 утра, ощущались как расплавленное золото. Утренний хор в Стрэнджуэйс — это не птичий щебет, а нетерпеливый лай немецких овчарок и тяжелые шаги их хозяев, патрулирующих территорию. Это было напоминанием о необходимости сохранять бдительность. И действительно, когда в 7:30 утра открыли дверь камеры, мой сокамерник не сказав ни слова вышел.

Футбол научил меня анализировать ситуацию, определять опасность, исходящую от окружающих. Я был измотан; глаза щипало, а конечности болели. Я вздремнул час, а потом попытался придумать план. Когда меня вывели из камеры, чтобы я закончил оформление документов, я принялся за дело с сопровождавшим меня надзирателем. «Заприте меня сегодня вечером обратно в камеру, и начнется настоящий скандал, — предупредил я его. — Атмосфера ужасная. Кто-то уж точно пострадает. Либо я, либо другой парень».

Этому надзирателю явно не нужен был партнер по бадминтону или рассказ о его любимом футболисте. Он был угрюм и равнодушен к моему беспокойству. Я долго рассказывал о желании встретиться с начальником тюрьмы, чтобы договориться о переводе, но он отмахнулся от меня, назвав очередным мерзавцем с завышенными планами. «Нет, — сказал он. — Ты делаешь то, что тебе говорят».

У меня не было иного выбора, кроме как встретить свою судьбу лицом к лицу. Мой немногословный сокамерник всё ещё гулял, когда я вернулся, поэтому я сел на стул напротив двери и стал ждать. Я достал из сумки банку консервов с кусочками ананаса. Она была тяжелее, чем Heinz, но моё воображение всё равно разыгралось. Придет мой приятель, вооруженный невидимыми сообщниками. Это был его шанс стать главным, вселить в людей немного страха и отвращения.

Дверь открылась.

— Всё в порядке, приятель? — спросил он. Это был явно блеф, чтобы застать меня врасплох.

— Да, — ответил я. — Ты как?

— Да-да. Извини за вчерашний вечер. С телочкой болтал по телефону и она меня всячески доставала. У меня в голове всё перемешалось. Поэтому, когда ты мне сказал, что я просто переживал из-за того, что происходит дома, я не хотел ни с кем разговаривать.

Моим воображаемым нападающим, моим кровожадным качком, оказался приличный парень из Чапелтауна в Лидсе. Он пришел, вооружившись лишь наилучшими пожеланиями от Майки Ричардса, своего приятеля и моего бывшего товарища по «Сити». Мы говорили о футболе и общих знакомых в течение одного из самых странных часов в моей жизни. Кризис не закончился, но внезапно показался более управляемым.

В тюремном крыле происходило всякое, поэтому мне приходилось постоянно быть начеку, опасаясь хулиганов. Один из надзирателей был одержим местным клубом Премьер-лиги, что дало мне возможность на кое-что. Он больше не мог позволить себе абонемент на сезон, поэтому, когда я его подсадил, я предложил ему купить пару абонементов и немного денег на карманные расходы.

Встревоженный, казалось бы, бесконечной тишиной, я задумался, не переоценил ли я свои силы. Он выдохнул, а затем шепотом, словно для театральной сцены, спросил, что мне от него нужно. «Переведи меня в отделение, свободное от наркотиков», — предложил я. В течение 24 часов он сдержал свое слово. Я устроился работать санитаром в спортзале, отвечая за чистку оборудования и организацию тренировок. А он мог достать свой клубный шарф из шкафа.

Моим новым сокамерником был фермер, который застрелил грабителя из незарегистрированного дробовика. Было трудно понять, что он такого сделал, чтобы заслужить тюремное заключение, кроме как стать удобной мишенью для общественной мести. Его наказание за совершение неправильного поступка в неподходящее время и в неподходящей обстановке казалось суровым и контрпродуктивным.

Билли, мой наставник в Уолтоне, гордился бы тем, как я использовал систему. Я продлевал некоторые тренировки в спортзале в обмен на дополнительную еду или что-нибудь еще для бартера. Я расширял свои возможности, устроившись на вторую работу в раздаче на кухне, моя посуду и подслушивая сплетни.

Удивительно, как люди адаптируются к окружающей среде. Играть в нарды меня научил Джонни, американский эмигрант, проживший большую часть жизни в Монако. Он был финансовым консультантом и отбывал восьмилетний срок за растрату; как выяснилось, около $40 млн. Он утверждал, что единственным культурным шоком стало отсутствие холодного, освежающего французского белого вина.

Его другом, который чалился напротив, в конце лестничной площадки, был Мариус, тихий чех, весивший больше 130 килограммов и имевший больше татуировок, чем Лемми из Motorhead. Он пользовался высочайшим уважением, и не только из-за своей невероятной ловкости на корте для шорт-тенниса. Он был наемным убийцей, экстрадированным обратно в Великобританию после того, как записи с камер видеонаблюдения связали его с гангстерским заказным убийством.

Он возглавлял тюремную иерархию, был человеком, которого следовало опасаться, поскольку он испытывал опасную гордость за свой статус чемпиона по шорт-теннису. Игра ведется с использованием ракеток меньшего размера, более мягких мячей и низких сеток на корте, размер которого примерно вдвое меньше традиционного. Подача выполняется снизу, удары с лета запрещены, и мяч должен отскочить один раз, прежде чем его можно будет отбить. Победителем становится тот, кто первым наберет 17 очков.

Мариус отлично двигался для человека его комплекции. Он инстинктивно чувствовал скорость мяча и глубину угла удара. Я довольно быстро освоился в игре, но в первом матче он оказался намного сильнее меня. Словно в подтверждение тренерских сетований о том, что у меня вместо мозгов кроличьи экскременты, я снова бросил ему вызов и победил.

Мариусу это не понравилось. Он начал кричать и стучать ракеткой по стене. Не в первый раз в жизни я переоценил пределы самосохранения. Он довольно быстро успокоился, но я все еще был насторожен несколько дней спустя, когда он попросил меня зайти к нему в камеру, чтобы подписать что-то, что он хотел отправить своей семье.

Я попытался сделать вид, что буду рад принять его у себя хате. Ничего не вышло. Это был ценный груз, особая книга, которую он бережно хранил. Он отбывал 28-летний срок, и мне не хотелось, чтобы он меня уничтожил из профессиональной вежливости, поэтому я попросил пару парней прикрыть мою спину на случай, если дверь его камеры за мной захлопнется.

Там было темно, жутко, почти дословно мужская берлога. Мариус не был дураком: он мог читать мои мысли даже в полумраке. Думаю, это его позабавило. Я подписал его книгу, немного поболтал, стараясь не показаться неуважительным, и сбежал оттуда. Парни на лестничной площадке увидели мое лицо, когда я вышел, и чуть не описались от смеха.

Моего друга-фермера перевели в другое место, и я поспешил навестить своего нового сокамерника Мика, парня из Хьютона, которому не повезло быть арестованным с багажником машины, набитым автоматами АК-47, которые он перевозил для литовской банды. Он контролировал тюремную прачечную, желанная должность, которая давала ему широкие возможности для организации сети посредников. Среди его маленьких удовольствий был широкоэкранный телевизор, который мог бы висеть в местном кинотеатре.

Из-за статьи в таблоиде он издевался надо мной, пока я не расплакался. В другом бульварном цирке Джорджию провозгласили «самой смелой женой футболиста в Британии». В статье использовались приторные выражения, но подразумевалось, что она может быть жертвой домашнего насилия, цитировались слова неназванного «друга»: «Она хочет, чтобы все смотрели на нее, пока она живет с этим головорезом. Такие парни никогда не меняются».

Как обычно, активизировались подозреваемые. Третий таблоид использовал приглашенного депутата-консерватора, чтобы осудить мое освобождение после 74 дней заключения. Забавно, но он не стал утверждать, что остальные 24 999 заключенных, освобожденных досрочно в связи с прекращением действия государственной программы условно-досрочного освобождения, должны были отбыть свои сроки полностью.

Карманные воины из Футбольной ассоциации вновь появились, чтобы обвинить меня в насильственном поведении в связи с инцидентом с Дабо. К тому времени, когда меня дисквалифицировали на шесть матчей, а затем еще на шесть матчей сезона, «Ньюкасл Юнайтед» был в полном беспорядке. Киган подал в отставку за день до объявления результатов слушания в Футбольной ассоциации.

Общество совершенно не собиралось безоговорочно приветствовать молодого человека с прической «под горшок» и черной сумкой через плечо, который вышел из ворот тюрьмы Стрэнджуэйс утром 27 июля 2008 года. Никто не хотел задаваться вопросом, выполнило ли заключение свою задачу.

По сути, за первые шесть дней моего пребывания под стражей в Уолтоне я прошел реабилитацию. Тогда же я решил никогда больше не возвращаться в тюрьму, как только отбуду свой срок. Только дурак или непрофессиональный драматург назвал бы тюрьму позитивным, жизнеутверждающим опытом, но она дала мне бесценное понимание человеческой природы. Невзгоды были надежным учителем.

Могу ли я гарантировать, что у меня никогда не будет рецидива? Нет. Изменила ли тюрьма мой взгляд на жизнь? Да. Моя любовь к женщине, с которой я понял, что хочу прожить остаток жизни, только усилилась. Мои связи с небольшим кругом семьи и друзей стали крепче. Я понял, что некоторые отношения священны, а другие исчезают, как пыль, уносимая порывом ветра.

Приглашаю вас в свой телеграм канал, где переводы книг о футболе, спорте и не только, а каждый месяц — розыгрыш книги!